Джо Аберкромби 
Отчаянная

Аннотация

Небольшая предистория похождений Шай из цикла произведений «Земной Круг».

Джо Аберкромби
Отчаянная

Шай ударила лошадь пятками, передние ноги той подогнулись, и, прежде чем стало ясно, в чем дело, она и ее седло пожелали друг другу всего самого наихудшего.
Наверху у нее был краткий миг, чтобы оценить ситуацию. Судя по этой краткой оценке, ситуация так себе — и надвигающаяся земля не дала времени подумать еще. Шай изо всех сил постаралась перекатиться при падении — так же она старалась во всех своих неудачах — но вскоре земля ее раскрутила, избила и с глухим ударом бросила в высохший от жары куст.
Пыль осела.
Она улучила миг, чтобы перевести дух. Потом еще один, чтобы постонать, пока мир прекращал крутиться. А потом еще, чтобы осторожно подвигать рукой и ногой, ожидая характерной вспышки боли, которая бы означала, что что-то сломано, и жалкая тень ее жизни вскоре растворится в сумерках. Она бы даже порадовалась, если б это означало, что она может лечь и больше не убегать. Но боли не было. Во всяком случае, не больше обычного. И раз жалкая тень ее жизни пока еще не растворилась, она все еще ждала приговора.
Вся в царапинах и синяках, покрытая пылью, Шай поднялась, выплевывая песок. За эти несколько месяцев она изрядно наглоталась песку, и у нее было мрачное предчувствие, что этот раз не последний. Ее лошадь лежала в нескольких шагах, покрытый пеной бок вздымался, передние ноги были черны от крови. Стрела Нири попала ей в плечо. Недостаточно глубоко, чтобы убить, или даже сильно замедлить, но достаточно глубоко, что рана кровоточила при быстрой езде. А с ее яростной скачкой это убило лошадь так же верно, как стрела в сердце.
Было время, когда Шай любила лошадей. В то время — хотя она считала себя трудной в общении с людьми, и по большей части так оно и было — она необычайно мягко относилась к животным. Но то время давным-давно прошло. Нынче в Шай было не много мягкого — ни в теле, ни в разуме. Так что она не стала утешать лошадь своей ласковой рукой, и, оставив ее выдыхать последние остатки красной пены, побежала к городу, сначала нетвердо, но быстро разогреваясь. У нее было много практики в беге.
Слово «город», наверное, было преувеличением. Там было шесть зданий, и для двух или трех слово «здание» было бы слишком шикарным. Все они были из необструганного дерева и совершенно без прямых углов, высушенные солнцем, обшелушенные дождем, запыленные, скопленные вокруг грязной площади и обвалившегося колодца.
Самое большое здание было похоже на таверну, бордель или факторию — а скорее, на все сразу. Шаткая вывеска все еще цеплялась за доски над дверьми, но надпись стерлась ветром до нескольких бледных полосок краски. «Ничто, нигде» , гласила она теперь. Вверх по ступенькам, через одну; босые ноги заставляли скрипеть старые доски; кипели идеи того, что она будет играть, когда войдет. Какую правду открыть, и какой ложью приправить, чтобы рецепт был наиболее подходящим.
«Меня преследуют!».  Задержала дыхание в дверях, стараясь изо всех сил не выглядеть отчаявшейся — на самом деле, выдающихся достижений в этой роли у нее не было ни в этот момент, ни за последние двенадцать месяцев.
«Трое ублюдков!».  А затем — если никто не узнает ее по объявлениям об ее аресте — «Они пытались меня ограбить!».  Это факт. Не стоит уточнять, что она сама вместе с этими тремя украла деньги в новом банке в Хоммено. И с ними был еще один, ныне пойманный и повешенный властями.
«Они убили моего брата! Они пьяны от крови!».  Ее брат был в безопасности дома, где и она бы хотела быть, а если ее преследователи и были пьяны, то, скорее всего, как обычно, от дешевого пойла. Но она бы выкрикнула это с маленькой трелью в голосе. Шай, когда было надо, могла выдавать те еще трели. Она тренировалась в этом до тех пор, пока не стало получаться отлично. Она представила посетителей, вскакивающих на ноги, в стремлении помочь женщине в беде. «Они подстрелили мою лошадь!»  Следовало признать, не было очень уж похоже, что кто-нибудь, упорный настолько, чтобы жить здесь, бросится в тяготы рыцарства, но может хоть однажды судьба протянет ей руку успеха.
Однажды это точно случится.
Она осторожно прошла в дверь таверны, открыв рот, чтобы подать байку, и замерла.
Там было пусто.
Никого и ничего, и уж точно, черт возьми, никаких рук успеха. В пустом общем зале ни следа мебели. Узкая лестница и балкон вдоль левой стены; двери наверху зияли пустотой. Светлые щели всюду, где восходящее солнце отыскало множество прорех в раскалывающихся досках. Возможно, лишь ящерица юркнула в тенях — в которых не было недостатка — и невиданный урожай пыли, сереющей на всякой поверхности, залезшей во все углы. Мгновение Шай стояла, моргая, затем бросилась назад по шаткому крыльцу и побежала к следующему зданию. Когда она толкнула дверь, та свалилась с ржавых петель.
Здесь даже крыши не было. Не было даже пола. Лишь голые стропила и беспечные розовеющие небеса над ними, а снизу голые балки и земля, в точности такая же бесплодная, как и земля на много миль снаружи. На обвалившемся колодце не было веревки. Не было видно никаких животных — за исключением ее мертвой лошади, которая лишь подчеркивала запустение.
Теперь шагнув назад на улицу, когда ее зрение было не затуманено надеждой, она увидела. В окнах не было ни стекол, ни даже вощеной бумаги.
Это был высушенный труп города, давно мертвого.
Шай стояла в этом покинутом месте, на босых ногах, и порывалась убежать куда-нибудь еще, но не знала куда. Одной рукой она обхватила себя за плечо, а пальцы на другой дрожали и дергались. Она кусала губу и быстро всасывала воздух через щель между передними зубами.
Момент был хреновый, даже по последним меркам. Но если она что и выучила за последние несколько месяцев, так это то, что всегда может стать еще хреновей. Оглянувшись туда, откуда приехала, Шай увидела поднимающуюся пыль. Три маленьких серых следа двигались по серой земле.
— О, черт, — прошептала она, и сильнее куснула губу. Достала столовый нож из-за пояса и вытерла маленькую полоску металла о грязную рубашку, словно это могло как-то уравнять шансы. Шай говорили, что у нее богатое воображение, но даже если и так, сложно было представить более бесполезное оружие. Она бы рассмеялась, если бы не была на грани плача. Теперь она подумала, что в последние несколько месяцев она слишком часто была на грани плача.
Как до этого дошло?
Вопрос скорее для брошенной девчонки, чем для рецидивистки, за которую назначена награда в четыре тысячи марок. Но все же, она не прекращала его себе задавать. Та еще отчаянная преступница! Она стала экспертом по части отчаяния, но прочее оставалось загадкой. Горькая правда была в том, что она отлично знала, как до этого дошло — так же, как и всегда. Одна беда вплотную следовала за другой, так что она просто отскакивала от них, стукаясь, как мотылек о фонарь. Второй обычный вопрос вплотную следовал за первым.
Что же теперь , блядь, делать?
Она втянула живот — не то чтобы там было что втягивать — и вытащила за тесемку сумку. Монеты внутри звякнули тем особым звоном, который издают только деньги. Две тысячи марок серебром, плюс-минус. Можно было подумать, что в банке будет намного больше — хотя те говорили вкладчикам, что у них всегда пятьдесят тысяч на руках — но похоже, банкам можно верить не больше, чем бандитам.
Она засунула руку внутрь, вытащила пригоршню монет и бросила деньги на улицу, оставляя их блестеть в пыли. Она сделала это, как и многое в эти дни — вряд ли осознавая почему. Может, она ценила свою жизнь больше, чем две тысячи марок, даже если больше никто не ценил. Может, она надеялась, что они просто возьмут серебро и оставят ее в покое, хотя, что бы она стала делать, если б осталась в этом трупе города — без лошади, без еды, без оружия — она не думала. Определенно, она не продумала весь план, или, по крайней мере, не составила такой план, в котором у нее осталось бы достаточно воды. Слабое планирование всегда было ее проблемой.
Она разбрасывала серебро, словно семена на ферме матери, в милях, годах и дюжине жестоких смертей отсюда. Кто бы мог подумать, что она будет скучать по ней? Скучать по хилому домику, и поломанному сараю, и по заборам, которые постоянно надо чинить. По упрямой корове, которая не давала молока, и по упрямому колодцу, который не давал воды, и по упрямой земле, на которой буйно росли лишь сорняки. По упрямой маленькой сестре и по брату. И даже по большому, покрытому шрамами простофиле Ламбу. Шай многое отдала бы теперь, только чтобы услышать пронзительный голос матери, снова проклинающей ее. Она тяжело вдохнула, ее нос болел, глаза резало, она вытерла их потертым рукавом. Нет времени на слезоточивые воспоминания. Теперь перед теми тремя неотвратимыми следами пыли она видела три темные точки всадников. Она отшвырнула пустую сумку, побежала к таверне и…
— А! — Она перескочила через порог, и босая подошва ее ступни наткнулась на шляпку гвоздя. Мир тот еще задира, это факт. Даже когда большие неудачи угрожают свалиться тебе на голову, мелкие улучают каждую возможность, чтобы впиться тебе в пальцы ног. Как бы она хотела, чтобы у нее был шанс схватить ботинки. Сохранить крупицу достоинства. Но у нее было лишь то, что было. Ни ботинок, ни достоинства. И сотня больших пожеланий не стоила одного маленького факта — как Ламб занудно бубнил ей всякий раз, когда она проклинала его и свою мать, и свою долю в жизни, и клялась, что наутро сбежит.
Шай вспомнила, какой была тогда, и захотела, чтоб у нее появился шанс вмазать той себе по лицу. Но вмазать себе по лицу она сможет, когда выберется отсюда.
Вереница других жаждущих кулаков была раньше на очереди.
Она поспешила по ступенькам, немного хромая, и много чертыхаясь. Добежав до верха, она заметила, что оставляла через ступеньку кровавые следы. Она было почувствовала себя чертовски хреново оттого, что блестящий след ведет прямо к ее ногам, но тут сквозь панику просочилось что-то вроде идеи.
Она шагнула на балкон, убедившись, что кровавый след ее ступни отпечатался на досках, и вошла в заброшенную комнату в конце. Затем подняла ступню, сильно сжала рукой, чтобы остановить кровотечение, попрыгала назад тем путем, что и пришла, и зашла в первую дверь, рядом с лестницей, вжавшись в тени внутри.
Жалкие потуги, конечно. Столь же жалкие, как ее босые ступни и ее столовый нож, и ее добыча в две тысячи марок, и ее мечты о возвращении домой, в жопу мира, которую раньше она больше всего на свете мечтала покинуть. Мало шансов, что те три ублюдка поведутся на это, какими бы тупыми они не были. Но что еще она могла поделать?
Когда ставки низкие, приходится играть на неравных шансах.
Ее единственной компанией было ее собственное дыхание, эхом отдающееся в пустоте, тяжелое на выдохе, рваное на вдохе, почти болезненное в горле. Дыхание человека, напуганного почти до непроизвольного испражнения и без каких-либо идей. Она просто не видела выхода. Если когда-нибудь она сможет вернуться на ферму, то будет выпрыгивать из постели каждое утро, что проснется живой, и будет танцевать, и целовать мать в ответ на каждое проклятие, и никогда не будет огрызаться на сестру или высмеивать Ламба за трусость. Она пообещала это, а потом пожелала быть одной из тех, кто сдерживает обещания.
Она услышала звук лошадей снаружи, подползла к окну, из которого была видна половина улицы, и посмотрела вниз так осторожно, словно смотрела в ведро со скорпионами.
Они были здесь.
На Нири было старое грязное шерстяное одеяло, перевязанное в талии веревкой. Его жирные волосы торчали во все стороны. В одной руке он держал поводья, в другой лук, которым он подстрелил лошадь Шай. Лезвие тяжелого топора, висевшего на его ремне, было настолько же тщательно вычищено, насколько все остальное в его отвратительном виде было запущено. Додд низко натянул помятую шляпу, и, раболепно ссутулившись, сидел в седле, как всегда рядом со своим братом, словно щеночек, ожидающий оплеухи. Шай была бы рада прямо сейчас отвесить вероломному болвану такую оплеуху. На закуску. И наконец, Джег. Он сидел прямо в своем длинном красном плаще; запачканные полы были расстелены на крупе его здоровой лошади; на лице, когда он осматривал здания, была жадная усмешка. Высокая шляпа, из-за которой он думал, что выглядит важно, торчала на его голове слегка набекрень, словно труба сожженной фермы.
Додд указал на монеты, разбросанные по грязи вокруг колодца, пара из которых мерцала на солнце.
— Она оставила деньги.
— Похоже на то, — сказал Джег. У него голос был грубым, а у его брата мягким.
— Ублюдки, — прошипела Шай, проклиная день, когда связалась с ними. Но с кем-то ведь нужно связаться, так? И выбирать можно только из того, что есть.
Джег потянулся, глубоко вдохнул и смачно плюнул, потом достал свой меч. Ту самую саблю, чьей хитрожопой плетеной гардой он так гордился. Которую, как он говорил, он выиграл на дуэли с офицером Союза. Но Шай знала, что он ее украл, как и большую часть всего, чем владел. Как она высмеивала его за этот дурацкий меч. Хотя, она бы не возражала, будь он сейчас у нее в руке, а у Джега лишь ее столовый нож.
— Смоук! — взревел Джег, и Шай вздрогнула. Она понятия не имела, кто выдумал ей эту кличку. Какой-то шут написал на объявлениях об ее аресте, а теперь все ее так называли. Может быть, из-за ее склонности исчезать как дым. Хотя возможно из-за ее склонности вонять как дым, впиваться глотки людей, и уносится с ветром.
— Смоук, выходи! — голос Джега отражался от мертвых стен зданий, и Шай немного отклонилась в темноту. — Вылезай, и мы не будем бить тебя слишком сильно, когда найдем!
Не похоже, что они собирались взять деньги и свалить. Они хотели награду и за нее. Она прижала язык к щели между зубами и выдохнула:
— Хуесосы.
Есть тип людей, которым чем больше даешь, тем больше они хотят.
— Придется пойти и взять ее, — услышала она голос Нири в тишине.
— Ага.
— Я говорил, что придется лезть за ней.
— А ты наверное штаны обоссал от радости, что так вышло, да?
— Говорил же, что придется ее схватить.
— Так прекращай болтать и сделай.
Раздался вкрадчивый голос Додда:
— Слушай, деньги здесь, мы могли бы наскрести их и свалить, незачем…
— Неужели ты и я действительно вылезли на свет между одними и теми же ногами? — усмехнулся Джег на своего брата. — Ты тупейший ублюдок.
— Тупейший, — сказал Нири.
— Думаешь, я оставлю четыре тысячи марок воронам? — сказал Джег. — Ты скребись тут, а мы объездим кобылку.
— Где она, как думаешь? — спросил Нири.
— Я думал, ты у нас крутой охотник?
— В диких землях, но мы же не в диких землях.
Джег поднял бровь, глядя на пустые лачуги.
— Это, по-твоему, высшее проявление цивилизации что ли? — Они посмотрели друг на друга, пыль заклубилась у их ног и снова успокоилась.
— Она где-то здесь, — сказал Нири.
— Думаешь? Как хорошо, что со мной лучший самопровозглашенный остроглаз к западу от гор, так что я не пропущу ее мертвую лошадь в десяти, блядь, шагах отсюда. Да, она где-то здесь.
— Где, как думаешь? — спросил Нири.
— А ты где бы был? — Нири посмотрел на здания, и Шай отпрянула, когда его прищуренные глаза повернулись к таверне.
— Вон там, наверное, но я не она.
— Конечно, ты не она, блядь. Знаешь, что я скажу? У тебя сиськи больше, а мозгов меньше. Если бы ты был ей, мне ни хуя не пришлось бы ее сейчас искать, а?
Снова молчание, снова пыльный порыв ветра.
— Наверное, нет, — сказал Нири. Джег снял свою высокую шляпу, поскреб ногтями потные волосы, и напялил ее набекрень обратно.
— Ты смотри там, я посмотрю в соседнем. Только не убей суку, ага? Это половина награды.
Шай осторожно отошла в тень, чувствуя, как пот щекочет под рубашкой. Быть пойманной в этой никчемной жопе мира. Этими никчемными ублюдками. С босыми ногами. Она этого не заслуживала. Все, что она хотела, это быть кем-то стоящим. Не быть никем, забытой в день смерти. Теперь она понимала, как тонка грань между недостатком острых ощущений и их охрененным избытком. Но, как и большинство ее увечных прозрений, это снизошло слишком поздно.
Она всосала воздух через щель между зубами, и услышала, как Нири скрипит по доскам в общем зале. Возможно, еще был слышен металлический стук его большого топора. Она вся дрожала. Чувствовала себя такой слабой, что едва могла держать нож, не говоря о том, чтобы размахивать им. Может, пришло время сдаваться. Выбросить нож в дверь и сказать: «Я выхожу! Проблем не будет! Вы победили!». Улыбнуться, кивнуть и поблагодарить их за предательство. И за их милые рассуждения, когда они будут выбивать из нее дерьмо, или хлестать ее, или сломают ноги, или чем там еще они будут развлекаться на пути к ее виселице.
А виселиц она в жизни повидала, и никогда не получала от них удовольствия. Стоишь связанной, пока они зачитывают твое имя и преступления, надеешься на последнюю отсрочку, которой не будет. Петля плотно затянута, молишь о пощаде, или выкрикиваешь проклятия, совершенно без разницы. Пинаешься в никуда, язык вываливается, ты обгадишься на потеху отбросам, которые ничуть не лучше тебя. Она представила Джега и Нири, в ухмыляющейся толпе, смотрящих, как она исполняет танец вора на конце веревки. Вероятно, наряженных в еще более нелепые одежды, которые они купят на полученную награду.
— Хуй вам, — выдохнула она в темноту. Ее губы сердито скривились, когда она услышала, как нога Нири ступает на нижнюю ступеньку.
В Шай была чертовски упрямая черта. С младенчества, когда кто-то говорил ей, как все будет, она немедленно начинала думать, как сделать все наоборот. Мать всегда называла ее упрямым мулом и винила во всем кровь духов. «Это все твоя чертова кровь духов», — словно это Шай сама решила быть на четверть дикарем, а не ее мать стала трахаться со скитальцем полу-духом, который оказался — что неудивительно — никудышным пьяницей.
Шай точно будет сражаться. Нет сомнений, что она проиграет, но точно будет сражаться. Она заставит этих ублюдков убить ее и, по крайней мере, украдет у них половину награды. Не ждешь, что подобные мысли успокоят руку, но ее руку успокоили. Маленький ножик все еще трясся, но теперь от того, что она его крепко сжимала.
Для человека, который называл себя великим охотником, у Нири была проблема с соблюдением тишины. Шай слышала, как он дышит носом, остановившись на вершине лестницы, так близко, что можно было бы до него дотронуться, если б между ними не было стены из досок.
Доска застонала, когда он переместил свой вес; все тело Шай напряглось, каждый волосок вздыбился. Затем она увидела его — на нее сквозь дверной проем он и не взглянул. В его руке был топор, и смерть была в его глазах. Но он крался по балкону следуя кровавым отпечаткам ноги, и натянутый лук указывал совершенно в другую сторону.
Получив подарок, Шай всегда хватала его обеими руками, а не раздумывала, кого поблагодарить. Она бросилась на Нири сзади, сжав зубы, и низкий рык вырвался из ее горла. Он быстро повернул голову, показались белки его глаз, а вслед за ними лук, наконечник стрелы блеснул тем светом, что нашелся в этом заброшенном месте.
Она низко пригнулась и схватила его за ноги, сильно ударив плечом в бедро, заставив его заворчать; ее руки плотно сцепились под его задницей, и неожиданно ей в нос ударила вонь от лошади и его пота. Тетива спустилась, но Шай уже выпрямлялась, рычала, кричала, надрывалась и — хотя он был здоровым — она подняла Нири через перила, так же ловко, как поднимала мешки с зерном на ферме ее матери.
На мгновение он завис в воздухе, его глаза и рот были широко раскрыты от изумления, затем он с хриплым возгласом упал и с треском провалился через доски внизу.
Шай моргнула, не в силах поверить. Кожу на голове жгло, она потрогала ее пальцем, почти ожидая нащупать стрелу, торчащую прямо из мозгов. Но повернулась и увидела стрелу в стене позади нее — на взгляд Шай, значительно более удачный исход. Липкая кровь в ее волосах капала на ее лоб. Возможно, ее поцарапал лук. У нее появился бы шанс спастись, заполучи она его. Она шагнула в сторону лестницы, и замерла. В дверях стоял Джег, и его меч был длинной черной кривой на фоне солнечного света с улицы.
— Смоук! — взревел он, и она как кролик побежала по балкону, по своим кровавым следам, в никуда, слыша, как тяжелые сапоги Джега стучат по ступеням. Она ударила дверь плечом и вывалилась на свет, на другой балкон позади здания. Вскочила босой ногой на низкие перила — лучше положиться на свою упрямую черту и надеяться, что она как-нибудь вынесет, чем остановиться и подумать — и прыгнула. Бросилась, извиваясь, на ветхий балкончик здания через узкую улочку, словно махание руками и ногами как в припадке могло пронести ее дальше.
Она схватилась за перила, с размаху ударилась ребрами по дереву, соскользнула вниз, постанывая, вцепляясь, отчаянно стараясь подняться и перевалиться через перила; почувствовала, как за что-то схватилась и…
И со стоном истязаемого дерева сгнившие от непогоды перила балкона оторвались от здания.
И снова Шай получила краткий миг, чтобы обдумать ситуацию. И снова ситуация была так себе. Она только начала вопить, когда ее заклятый враг, земля, догнала ее — как земля всегда и поступает — согнула ее левую ногу, скрутила, ударила в бок и выбила из нее дух.
Шай закашлялась, застонала и выплюнула песок. Слабым утешением было то, что она оказалась права насчет песка во рту в прошлый раз — что тот раз не будет последним. Она увидела Джега на балконе, с которого спрыгнула. Он сдвинул шляпу на затылок, хихикнул и нырнул обратно.
У нее в руках все еще был кусок перил, сгнивший насквозь. Как ее надежды. Она отбросила его и откатилась, снова ожидая боли, которая означала бы, что ей конец. И снова не дождалась. Она могла двигаться. Пошевелила ступнями и поняла, что может встать. Но подумала, что лучше с этим повременить. Шансы были, и ей надо было лишь снова ими воспользоваться.
С трудом она выползла из кучи обломков древесины у стены. Ее тень вытянулась в сторону двери. Шай застонала от боли, услышав тяжелые шаги Джега внутри. Она начала отползать на заднице, помогая локтями, волоча одну ногу, маленький ножик был спрятан за запястьем, другая рука вцеплялась в землю.
— Куда собралась? — Джег, наклонившись, прошел в низкий дверной проем выйдя на узкую улочку. Он был здоровяком, но в тот момент выглядел гигантом. На полголовы выше Шай, даже если б она стояла, и, наверное, почти в два раза тяжелее, даже если б она нынче поела. Он подошел с важным видом, его язык упирался в нижнюю губу, так что она выпятилась, тяжелый меч свисал в его руке. Он наслаждался моментом.
— Провернула с Нири грязный трюк, а? — он чуть сдвинул край шляпы, чтобы стала видна полоска загара на лбу. — Ты сильнее, чем выглядишь. Хотя этот парень настолько туп, что мог бы свалиться и без посторонней помощи. Со мной ты трюков не провернешь.
Еще посмотрим, но она предпочла бы, чтобы это сказал за нее ее маленький ножик. Даже маленький нож может быть чертовски красноречивым куском металла, если воткнешь его в нужное место. Она оттолкнулась назад, поднимая пыль, так, чтобы выглядело, словно она пытается встать, затем упала назад с хныканьем, когда левая нога приняла на себя ее вес. Было легко притворяться, что она сильно ранена. Она чувствовала, как кровь капает с ее волос и бежит по лбу. Джег шагнул из тени, и низкое солнце осветило его лицо, заставив зажмуриться. В точности, как она и хотела.
— Помню день, когда впервые тебя увидел, — продолжал он, наслаждаясь звуком своего блеянья. — Додд примчался ко мне, весь такой возбужденный, и сказал, что встретил Смоук, чье лицо на всех тех объявлениях вокруг Ростода, четыре тыщи марок за ее поимку. Что за байки о тебе болтали! — он ухнул, и она снова отползла, пошевелив левой ногой, убеждаясь, что когда будет надо, та не подведет. — Можно было подумать, что ты демон с мечом в каждой руке, так они шептали твое имя. Представь, как охуенно я был разочарован, когда я обнаружил, что ты всего лишь испуганная девчонка со щелью в зубах, воняющая ссаньем. — Словно сам Джег пах летними лугами! Он сделал еще шаг вперед, и потянулся к ней своей большой рукой. — Ладно, не царапайся, живой ты мне ценнее. Я не хочу…
Она швырнула грязь левой рукой, а правой оттолкнулась, вскакивая на ноги. Он замотал головой, рыча оттого, что пыль засыпала его лицо. Он слепо качнулся, а она низко нырнула, и меч просвистел над ее головой; ветер от него взметнул ее волосы, а вес развернул Джега вбок. Левой рукой она схватила развевающиеся полы его плаща, а другой рукой воткнула свой столовый нож ему в правое плечо.
Он сдавленно заворчал, а она вытащила нож и ударила его снова, лезвие разрезало рукав плаща, и руку, и чуть не воткнулось в ее ногу. Она уже снова заносила нож, когда его кулак ударил ее в челюсть, и она покатилась; босые ноги били по земле. Она схватилась за угол здания, и миг повисела там, пытаясь вытрясти искры из глаз. Она видела Джега в шаге или двух; на его сжатых зубах была пена слюны, и он пытался переложить меч из обвисшей правой руки в левую; его пальцы запутались в причудливой медной гарде.
В экстренных ситуациях Шай умела просто действовать, не размышляя о жалости или о возможных последствиях, и вообще не размышляя. Это умение протащило ее живой через все это говно. И, раз уж на то пошло, окунуло в него в первый раз. Многие достоинства — палка о двух концах, приходится с этим мириться; еще у нее был недостаток слишком много размышлять после поступка — но это другая история. Все просто: если Джег нормально возьмется за меч, она труп. Так что, еще до того, как улица перестала кружиться, она снова напала на него. Он пытался освободить руку, но ей удалось стиснуть ее левой рукой, прижать к нему и выпрямиться, держась за его плащ. А правой рукой она с остервенением била его ножом — в живот, в ребра, снова в ребра. Она рычала на него, а он ворчал на нее с каждым ударом клинка; рукоять стала скользкой в ее ноющей руке.
Он схватил ее за рубашку, швы треснули, рукав наполовину оторвался. Когда она снова ударила его, он попытался оттолкнуть ее, но в нем уже не было силы, она лишь отодвинулась на шаг. Теперь ее голова была ясная, она держалась прямо, а Джег зашатался и упал на колено. Она двумя руками высоко подняла нож и воткнула прямо в эту глупую шляпу и сплющила ее, погрузив нож по рукоять в макушку Джега.
Она отшатнулась назад, ожидая, что он грохнется прямо на лицо. Вместо этого он, шатаясь, поднялся, неожиданно похожий на верблюда, которого она однажды видела на базаре. Поля его шляпы налезли до переносицы, закрыв глаза, а рукоятка ножа торчала прямо вверх.
— Куда ты делась? — слова корежились, будто его рот был полон гравия. — Смоук? — Он отшатнулся в одну сторону, потом в другую. — Смоук? — зашаркал к ней, вздымая пыль; меч свисал с его окровавленной правой руки, кончик царапал полоски в пыли вокруг его ног. Он поднял левую руку — пальцы были вытянуты прямо, но запястье болталось — и начал водить по шляпе, словно что-то попало ему в глаз, и он хотел это вытереть.
— Шмоук? — Одна сторона его лица дергалась, содрогалась, дрожала самым неестественным образом. Или, может быть, это было вполне естественно для человека с ножом в мозгах. — Шмок? — По изогнутым полям его шляпы текла кровь, красные полосы оставались на его щеке, его рубашка наполовину пропиталась ею. Но он продолжал, окровавленная правая рука дергалась, эфес его меча дергался у ноги. — Смо? — Она отходила, пристально глядя на него, ее руки обмякли, и всю ее кожу кололо, и наконец, ее спина уперлась в стену. — Соу?
— Заткнись! — И она бросилась на него, обеими руками толкая его назад. Меч выпал из его руки, окровавленная шляпа была все еще пришпилена к голове ее ножом. Он медленно перевернулся на лицо, правая рука шлепала по земле. Он засунул руку под плечо, словно хотел подняться.
— Ох, — пробормотал он в пыль. И затих.
Шай медленно повернула голову и сплюнула кровь. Слишком часто за последние месяцы рот был полон крови. Ее глаза были влажными, и она их вытерла дрожащей рукой. Она не могла поверить в то, что случилось. Не очень похоже, чтобы она принимала в этом хоть какое-то участие. Кошмар, от которого ей надо было проснуться. Она закрыла глаза, открыла — он все еще лежал там.
Шай резко вдохнула и сильно выдохнула, смахнула слюну с губы, кровь со лба, снова вдохнула и выдохнула. Затем подобрала меч Джега, сжала зубы, чтобы сдержать тошноту, которая усиливалась волнами, вместе с пульсирующей болью в челюсти. Черт, как же ей хотелось сесть! Просто остановиться . Но она заставила себя повернуться. Дотащилась до задней двери таверны. До той, через которую чуть раньше вышел Джег, когда был еще жив. Нужна целая жизнь, чтобы сделать человека. И лишь несколько мгновений, чтобы покончить с ним.
Нири выполз из дыры в полу, образованной его падением, вцепился в свою окровавленную штанину и выглядел от этого весьма расстроенным.
— Ты поймал эту ебаную суку? — спросил он, косясь на дверь.
— О, несомненно.
Его глаза расширились, и он попытался подползти к луку, который валялся неподалеку, и все время хныкал. Подойдя ближе, она подняла большой меч Джега, и Нири перевернулся. Его глаза были выпучены от ужаса, в отчаянии он поднял руку. Она со всей мочи ударила по ней мечом плашмя; он застонал, прижимая ее к груди. Потом она ударила его по голове, и закатила его, рыдающего, обратно в дыру в полу. Прошла мимо него, засовывая меч за пояс, подняла лук, вытащила несколько стрел из колчана. Добралась до двери, накладывая на ходу стрелу, и выглянула на улицу.
Додд все еще собирал монеты из пыли в сумку, приближаясь к колодцу. Безразличный к судьбе своих компаньонов. Не удивленный, как можно было бы предположить. Если одним словом описать Додда, то это было бы слово «безразличный».
Она спустилась по ступенькам таверны, ближе к краям, там, где они с меньшей вероятностью бы заскрипели. Наполовину натянула лук и взяла Додда на прицел. Он склонился в пыли спиной к ней, темное пятно пота было посередине его рубашки. Она долго размышляла, не выбрать ли это пятно в качестве мишени и не пристрелить ли его в спину прямо сейчас. Но убить человека непросто, особенно после долгого размышления. Она смотрела, как он подобрал последнюю монету и бросил в сумку, затем встал, затягивая тесьму, и повернулся, улыбаясь.
— Я собрал…
Они постояли немного. Он склонился на пыльной улице, сумка с серебром была в его руке, солнце освещало неясную улыбку, но глаза в тени его дешевой шляпы определенно выглядели испуганно. Она стояла на нижней ступеньке таверны, с окровавленными босыми ногами, окровавленным разбитым ртом, окровавленными волосами, прилипшими к окровавленному лбу, но лук держала ровно.
Он облизал губы, сглотнул, и снова их облизал.
— Где Нири?
— С ним все плохо. — Она была удивлена железу в своем голосе. Звучало так, словно говорил кто-то другой. Голос Смоук, возможно.
— А мой брат?
— Еще хуже.
Додд сглотнул, его потная шея пошевелилась, он начал плавно отходить назад.
— Ты убила его?
— Забудь об этих двоих и стой смирно.
— Погоди, Шай, ты же меня не застрелишь? Не после того, через что мы прошли. Ты не станешь стрелять. Не в меня. А? — Его голос поднимался выше и выше, но он все равно продолжал двигаться к колодцу. — Я этого не хотел. Это была не моя идея!
— Конечно. Чтобы появилась идея, надо думать, а ты на это не способен. Ты просто соглашался. Даже если это означало, что меня повесят.
— Нет, Шай, погоди…
— Я сказала, стой смирно. — Она натянула лук до упора, тетива врезалась в ее окровавленные пальцы. — Ты что, блядь, глухой?
— Шай, послушай, давай просто все обсудим, ладно? Просто поговорим. — Он поднял дрожащую ладонь, словно это могло остановить стрелу. Его бледно-голубые глаза смотрели на нее, и вдруг в ее памяти всплыл тот первый раз, когда она его встретила. Он стоял, прислонившись, напротив конюшни, улыбался легко и свободно, не слишком умный, но довольно веселый. В ее жизни было слишком мало веселья с тех пор, как она оставила дом. И не подумаешь, что дом она оставила, чтобы отыскать его.
— Я знаю, я поступал неправильно, но… Я идиот. — И он попытался выдать улыбку, такую же дрожащую, как его рука. Он стоил улыбки или двух, как минимум для начала. И хотя не ахти какой любовник, но согревал постель, а это уже что-то. И с ним она не чувствовала, что она совсем одна, и весь мир против нее — а это уже было намного больше.
— Стой смирно, — сказала она, но уже мягче.
— Ты меня не застрелишь. — Он продолжал двигаться к колодцу. — Это же я. Я. Додд. Просто не стреляй в меня. — Движется. — Что я собираюсь сделать, так это…
Она выстрелила в него.
Странная штука с этими луками. Натягивать тетиву, накладывать стрелу, брать прицел — все требует усилий, навыков и решимости. Спустить тетиву — ничего. Просто прекращаешь ее держать. Фактически, когда тетива натянута и цель выбрана, проще отпустить стрелу, чем держать.
Додд был меньше чем в дюжине шагов, стрела пролетела все расстояние между ними, на волос не попала в руку и вонзилась ему в грудь. Ее удивило отсутствие звука. Впрочем, плоть мягкая. Особенно в сравнении с наконечником. Додд сделал еще один шаткий шаг, словно еще не понял, что его подстрелили, его глаза очень сильно расширились. Затем он, моргая, посмотрел на древко.
— Ты меня подстрелила, — прошептал он, и упал на колени, кровь расползалась по его рубашке темным овалом.
— Черт, разве я не предупреждала? — Она бросила лук, неожиданно взбесившись и на Додда и на лук сразу.
Он смотрел на нее.
— Но я не думал, что ты выстрелишь.
Она смотрела в ответ.
— Как и я. — Тишина. Затем снова подул ветер и поднял пыль между ними. — Прости.
— Прости? — прохрипел он.
Возможно, это самое глупое, что она когда-либо говорила, и это с учетом серьезной конкуренции, но что еще она могла сказать? Слова стрелу не вытащат. Она слегка пожала плечами.
— Наверное.
Додд содрогнулся, поднимая серебро одной рукой и поворачиваясь к колодцу. Рот Шай раскрылся, она побежала, а он завалился на бок, бросая сумку в воздух. Та поворачивалась и поворачивалась, согнулась и начала падать, тесемки качались, рука Шай тянулась к ней, она бежала, прыгнула, упала…
И заворчала, когда ее израненные ребра врезались в стену колодца, а правая рука нырнула в темноту. На мгновение она подумала, что полетит вслед за сумкой — что, возможно, было бы логичным результатом — затем ее колени вернулись на землю снаружи.
Она схватила сумку за нижний угол, вцепившись в ткань сломанными ногтями, тесемки качались, а земля и камушки падали вокруг.
Шай улыбнулась. Первый раз за день. За месяц, наверное. Потом сумка открылась. Монеты посыпались в темноту мерцающим ливнем, серебро звенело и стучало по земляным стенам, исчезая в чернильной пустоте и тишине.
Она выпрямилась, онемев.
Медленно отступила от колодца, обхватывая себя одной рукой, а в другой качалась пустая сумка.
Она посмотрела на Додда, лежащего на спине со стрелой, торчащей прямо из груди; его глаза уставились на нее, его ребра часто двигались. Она услышала, как его неглубокое дыхание замедлилось, а затем остановилось.
Шай постояла, потом согнулась пополам и блеванула на землю. Не много, поскольку она ничего не ела, но ее кишки скрутило, и уж точно она выблевала все, что в них было. Ее трясло так сильно, что она думала, что точно упадет. Руки лежали на коленях, желчь шла носом.
Черт, как болели ребра. И рука. И нога. И лицо. Так много царапин, вывихов и синяков, что она с трудом могла отличить один от другого: все ее тело было одной охуенно всепоглощающей болью.
Ее взгляд сдвинулся на труп Додда, она почувствовала очередной позыв рвоты и отвернулась, на горизонт, сфокусировавшись на полосе мерцающего ничто.
Не ничто.
Там поднималась пыль. Она еще раз вытерла лицо порванным рукавом, таким грязным, что лицо стало не чище, а грязнее. Она выпрямилась, украдкой глядя вдаль, не в силах поверить. Всадники. Несомненно. Довольно далеко, но их примерно дюжина.
— О, черт, — прошептала она, и куснула губу. Если так пойдет, скоро она сжует ее к чертям. — О, черт! — И Шай закрыла глаза руками, сдавила их, и спряталась в самодельной темноте, отчаянно надеясь, что каким-то образом она ошиблась. В конце концов, это была бы не первая ее ошибка.
Но когда она убрала руки, пыль все еще вилась. Мир тот еще задира, да, и чем ниже ты падаешь, тем больше радости ему тебя пнуть. Шай положила руки на бедра, изогнула спину, и закричала в небеса, и слово тянулось так долго, сколько могли вытерпеть ее больные легкие:
— Бляяяяяяяядь!
Эхо отражалось от зданий и умерло быстрой смертью. Ответа не было. Возможно лишь легкое жужжание мухи, уже проявившей интерес к Додду. Лошадь Нири поглядела на нее и отвернулась, совершенно не впечатленная. Теперь у Шай вдобавок к ее болячкам заболело горло. Она была вынуждена задать себе обычные вопросы.
Что же теперь, блядь, делать?
Она сжала зубы, стягивая сапоги Додда, и села в пыли рядом с ним, чтобы надеть их. Не в первый раз они валялись вместе в пыли, он и она. Хотя впервые он был мертв. Его сапоги были ей велики, но это намного лучше, чем совсем без сапог. Она потопала в них в таверну.
Нири издавал жалкие стоны, пытаясь подняться. Шай пнула его по лицу и по спине, взяла остальные стрелы из колчана, и забрала его тяжелый охотничий нож. Выбежала на солнце, подобрала лук, натянула на голову шляпу Додда. Она тоже была слегка великоватой, но могла дать хоть какую-то тень, когда поднимется солнце. Затем она собрала вместе трех лошадей и связала их в цепочку — довольно сложная операция, поскольку здоровый жеребец Джега был упрямым ублюдком, и, похоже, нацелился вышибить ей мозги.
Когда она закончила, то хмуро посмотрела на те следы пыли. Они направлялись к городу, и быстро. Посмотрев повнимательнее, она насчитала девять или десять — что было на два или три лучше, чем дюжина, но все еще жутко неудобно.
Банковские агенты за украденными деньгами. Наемные убийцы, в надежде получить за нее награду. Другие преступники, которые почуяли ветер добычи. Добычи, которая теперь на дне колодца. Это мог быть кто угодно. У нее была необъяснимое умение наживать врагов. Она обнаружила, что смотрит на Додда, который лежал в пыли лицом вниз и с безвольными голыми ногами. Единственное, с чем ей везло еще меньше, чем с врагами — это друзья.
Как до этого дошло?
Она потрясла головой, сплюнула сквозь щель между зубами и влезла в седло лошади Додда. Она направила ее прочь от этих надвигающихся клубов пыли, в сторону тех мест, которых она не знала.
Шай ударила лошадь пятками.